Я умер.
Сдал уже третью в моей жизни атомную станцию в Африке, а потом... Взрыв по дороге домой, тут это бывает. И я неожиданно оказался в незнакомом коридоре.
Скрипучие доски пола с облезающей краской, выкрашенные в синий стены, страшная головная боль и мысли. Первая: я – это больше не я. Совсем! Вторая: вротмненогиэтотчертовцирккудаделиськлоуны! В общем, ругаться очень захотелось. А потом в мозгах словно бомба взорвалась, докидывая к жизни чужие двадцать лет. Я – Виктор Игоревич Антонов, сын замначальника Ленинградского НКВД, студент ЛФТИ... Нет, Ленинградского технологического, третий курс. А в ЛФТИ я хочу устроиться после учебы и сейчас даже прохожу там практику. Не женат, образ жизни – распутный, характер – сволочной. Большинство людей вокруг терпели меня исключительно из-за отца, вот только вчера вечером его арестовали. Вчера – это 24 февраля 1939 года! Подумал, и на этот раз даже ругаться не захотелось. Некогда – новые мысли продолжали занимать собой все доступное место.
Так что там было дальше? Сразу после ареста мать с сестрой тут же собрали вещи и уехали в Москву, к дедушке – они давно договаривались, что тот прикроет в случае чего. А я устроил скандал и отказался: не хотел верить, что все изменилось, пришел в институт и... Слухи уже пошли. Клещев и Ломидзе, до этого ходившие за мной хвостом, сделали вид, что не узнают. Мне из будущего было плевать на это предательство, а вот сам Антонов-младший оказался поражен до глубины души. Сколько он их прикрывал, сколько помогал, как самим, так и их семьям. А тут одна ошибка, и они сразу отвернулись.
– Антонов! Вот ты где!
От новых воспоминаний еще подташнивало, но тело инстинктивно обернулось на звуки своей фамилии. Ко мне, злобно сверкая глазами, шел какой-то толстяк. Вспомнил. Игорь Кудрявый – я бил его все три года, что мы учились вместе. Иногда не бил, просто выводил из себя. Пару раз до слез. Дежурная шутка: как настоящий пролетарий может быть таким толстым.
– Теперь не сможешь спрятаться за папашу! – Кудрявый подошел вплотную и со всей силы приложил по морде.
Потом еще и ногами добавил. Чудо, что ничего не сломал, а то веса ему для этого точно хватало. А вот опыта нет, работал на одном энтузиазме. Через несколько секунд его все-таки оттащили в сторону – и вот здесь энтузиазмом уже даже не пахло.
– Не стоит марать об такого руки, – короткостриженый крепыш сплюнул в мою сторону. И этого тоже помню. Андрей Покровский, поступил в институт после армии, вся семья потомственные рабочие на Кировском. Идеальный представитель класса-гегемона, чьи фотографии так удобно ставить на передовицу институтской газеты.
Презрительно морщась, он увел Кудрявого, оставив меня на полу. Ко мне же из наблюдавших за сценой студентов так никто и не подошел: все смотрели как на пустое место. Я же говорил – характер сволочной. Даже немного их понимаю. Разве что один взгляд немного цепанул: Ирка Гоглидзе. Красивая. Антонов не раз подходил к ней раньше, предлагал встречаться, а она отказывала. Сейчас же у нее на лице на мгновение мелькнуло сочувствие и тут же пропало... Я поднялся на ноги и облокотился на стену.
Голова еще немного кружилась, но удар толстяка словно помог окончательно прийти в себя, поверить, что все это не кажется...
С другой стороны, а что тут невероятного? Будто я книжек про попаданцев не читал? Читал, и всегда восхищался теми, кто сумел помочь своей стране. Вот только: меня всегда смущало, как они старались действовать исподтишка, словно боясь принять ответственность за свою силу. Мол, получилось – хорошо, нет – я сделал все, что мог, а накосячили это уже местные... Хуже всего были те, кто и вовсе погружался в повседневную суету, отказываясь от данного им шанса. Высокопарно? А вот посмотрим, что у меня получится и тогда проверим, есть у меня право так думать или нет.
Мозги заработали немного быстрее.
Итак, сейчас февраль 1939 года, я студент с подпорченной кредитной историей. Что я могу? Продолжить учиться. Да, будет непросто, но с моими мозгами точно справлюсь. Потом война: если успею себя проявить, то на фронт не отправят, останется вовремя уехать из Ленинграда и... Внутренний Антонов согласно кивал на план, а вот я сам даже продолжить не смог. Противно.
– И что тебя эта ситуация ни капли не смущает? – внутренний голос заставил меня дернуться.
Не от неожиданности. На самом деле, когда годами сидишь в тысячах километров от дома, когда не то, что поговорить, даже помолчать не с кем – беседы сами с собой это вполне закономерный итог. Кто-то спивается, кто-то вот заводит личную шизофрению. Просто в глубине души надеялся, что она сюда не переберется. Но кто же ее остановит?
– Я все помню, – пожал плечами. – Свою жизнь, его жизнь. В чем тут сомневаться?
– Живи для себя. Это не предательство, ты ничего не должен этим людям.
– Уже жил так... Не самая плохая жизнь, но и не мечта. Я могу больше.
– Значит, решил, что оказался тут с великой миссией? Теперь поедешь на ближайшую гору искать каменные таблички? – вот такая у меня шиза, циничная.
– Не юродствуй.
– Тогда не ври себе.
– Да, я хочу верить, что оказался тут не просто так.
– Хочешь верить или веришь?
– Хочу. Чтобы верить, надо все-таки больше информации.
– И что дальше? Если сбегать от войны ты не будешь? Зная будущее, можно подсказать пути развития технологий. Союзу и всем его жителям это поможет.
– А поможет ли? Если в марте 1953-го все случится так же, как и случилось, то разве пара лишних процентов в ВВП что-то изменят? Я вот думаю, и 91-й год после этого никуда не денется.
– Тогда иди к Сталину. Не боишься же? Расскажешь все, лично займешься воспитанием тех, кто не продаст идею.
– Я не учитель.
– Хоть где-то тебе хватает здравого смысла. Но тогда что? Учти, если еще сегодня ты сможешь воспользоваться положением Антонова-старшего, то вот завтра станешь уже обычным человеком. Даже немного хуже.
– Подожди, – кажется, я поймал какую-то мысль. – Что я умею делать лучше всего?
– Сходить с ума.
– Нет, я умею строить атомные станции.
– И ты хочешь?
– Построю ее здесь и сейчас.
– Да ты понимаешь, что будет после этого?! Выход на бомбу, такая сила в руках только у одной страны, да еще и до того, как мир успеет ощутить ужас Второй Мировой? Ты ведь хочешь до нее успеть? Впрочем, это в любом случае невозможно!
– На самом деле, ничего сложного. Вспоминай, Ферми через 5 лет просто сложит в кучу урановые и графитовые слитки, и этого хватит, чтобы запустить первую самоподдерживающуюся реакцию и начать Манхэттенский проект.
– У тебя нет ресурсов и влияния, что были у Ферми. Помнишь же, несколько тонн урана...
– Мне не нужны его влияние и ресурсы. Вместо этого я точно знаю, что нужно и, вложившись в технологию, могу собрать прототип почти на коленке.
– Не смеши.
– Не станцию! Прототип! Вместо куба со сторонами пятнадцать метров, если использовать правильную компоновку, отражатели, ТВЭЛы, мне потребуется в сотни раз меньше урана.
– Все равно на коленке не соберешь.
– Я помню все необходимые формулы, могу рассчитать минимальную критическую массу. При обогащении в 20 процентов, нам хватит и килограмма. Хорошо, с учетом утечек нейтронов больше, но в любом случае это килограммы, не тонны.
– Ладно, допустим ты привезешь руду из Ферганы...
– Спасибо, что напомнила, где ее искать прямо сейчас.
– Кстати, почему в женском роде? Я думал, ты считаешь меня своим вторым «я».
– Шиза – женский род. Но ты продолжай.
– Убедил, вернемся к делу. Допустим, ты привез руду. Радиевый институт Хлюпина ее переработал в оксид урана в слитках. А вот дальше тупик. Чтобы обогатить уран до твоих 20%, да даже до 5% тебе нужны газовые центрифуги.
– Фриц Ланге уже эмигрировал в СССР и как раз в этом году подал заявку на многокамерную центрифугу.
– Их надо дорабатывать, в реальности прототип собрали только в 1945-м. Но не это твоя главная проблема: даже если разработку чудом получится ускорить, чтобы запустить такие центрифуги и поддерживать процесс потребуется несколько гигаватт электричества. Гигаватт! А это потребление всего Ленинграда за несколько месяцев. Тебе их никто не даст.
– Вот это проблема, но в рамках прототипа можно и упростить задачу. Уберем обогащение, компенсируем его размерами установки. Даже так с нормальной инженеркой реально уложиться в полсотни килограммов.
– Согласна, это вариант. Переплавить даже несколько десятков тонн обычной руды, чтобы получить оксид урана, будет проще, чем обогатить даже один его килограмм. Останется сущая мелочь: достать все остальное. Где, например, будешь брать бериллий?
– Завод «Светлана».
– Графит? Трубки?
– Ты же сама знаешь ответ. Здесь в моем институте работают Иоффе, Курчатов и другие ученые. Для обычного урана требования по содержанию бора в графите будут не такими жесткими – найдем. А если повезет, то тут и цирконий будет.
– А дальше? Возьмешь с Кировского турбину?
– КПД 29 процентов, с одного мегаватта получим на выходе 290 киловатт. Двадцать направим себе на работу оборудования, чтобы ни от кого не зависеть, остальное можно будет передать городу.
– Безопасность? Ты собрался строить реактор в Ленинграде.
– Прямо рядом с нами как раз копают Техноложку.
– Хочешь захватить кусок метро?
– Там меньше людей, сделаем ловушку расплава, чтобы не вышло, как в Чернобыле. Плюс удобно, что рядом Нева: будет проще отводить тепло и опять же держать воду на случай непредвиденных обстоятельств.
– В общем, ты уверен в себе?
– Да...
Шиза не ответила, а головная боль окончательно отступила. Я хлюпнул носом, оторвался от стены и пошел в туалет вытирать натекшую на половину лица кровь. Удачно, что одежду не испачкал. За пять минут получилось привести себя в порядок, а потом пришла пора действовать. Учитывая, что Антонов-старший работал в НКВД, то там уже точно все знают о его аресте. Ведомство Ежова – нет, уже Берии – как место, где найти помощь, вычеркиваем. В обком и горком тоже нет смысла соваться, остается – Горсовет. Но даже туда лучше идти не с пустыми руками.
Память Антонова подсказала направление, и я, протолкнувшись мимо старающихся не смотреть на меня студентов, направился для начала в гости к «папе-Иоффе».
***
Абрам Федорович Иоффе считал себя открытым человеком. Многие молодые ученые спокойно приходили к нему в гости, зная, что он всегда их выслушает и даст дорогу светлой идее и не менее светлой голове. Но вот того, что к нему заглянет всего лишь студент он не ожидал. Особенно, что тот устроит вторжение, пока его нет на месте – и как только мимо Клары Никифоровны прошел? Еще и доску его оккупировал.
– Что вы тут делаете? – Иоффе задал вопрос своим строгим голосом, от которого порой вздрагивали даже в Смольном.
– Сейчас, одну минуту, – реакция студента оказалась совсем не такой, как он ожидал.
Иоффе начал вглядываться в записанные молодым человеком формулы. И чем больше он смотрел, тем интереснее это становилось.
– Вы пытаетесь записать математическую модель деления урана? – спросил он, как только студент закончил писать.
– Да, разрешите начну сначала, – молодой человек был спокоен совсем не на свои двадцать лет. Впрочем, так было лишь любопытнее. – Для начала спасибо Отто Гану и Фрицу Штрассману, что два месяца назад практически доказали, что уран при бомбардировке его нейтронами делится на более легкие элементы, выделяя энергию. Е равно эм цэ квадрат – разница в массе элементарных частиц колоссальна, и энергии выделяется очень много.
– Можно без общеизвестных деталей, – Иоффе решил проверить, как студент отреагирует на стрессовую ситуацию. И тот справился: мысленно что-то прикинул и продолжил, постепенно перестраивая заготовленную речь на более резкую и конкретную.
– В прошлом месяце Лиза Мейтнер и Отто Фриш выпустили статью в «Нейчер» и назвали этот процесс делением ядра. Более того они вывели его энергию. Увы, у нас еще нет в наличии этого выпуска, но их расчеты совсем несложно повторить. Возьмем «ню» – количество нейтронов, что выделяется при этой реакции, и его значение 2,4-2,5 дает нам понимание того, что раз запущенный процесс сможет продолжаться уже самостоятельно.
– В теории.
– В теории мы получаем базовую формулу: количество нейтронов в определенном поколении будет равно начальному количеству нейтронов, умноженному на коэффициент размножения. Остается добавить фактор времени, для этого введем число Эйлера и натуральный логарифм нашего коэффициента.

– Дальше вы переводите в дифференциальное уравнение и решаете методом разделения переменных, – взгляд Иоффе скользнул дальше.
– И на основании этого мы можем рассчитать конкретное количество энергии, что дает нам каждое деление – 200 мегаэлектронвольт. И, главное, выделить три основных способа поведения реакции. Когда коэффициент деления меньше единицы – она затухает, когда реакция критическая, то есть примерно равна или чуть больше единицы – мы получаем возможность стабильного выделения энергии и потенциал для особого вида электростанций. Ну и третий вариант...
– Когда реакция надкритическая, – голос Иоффе стал тише. – Экспоненциальный рост и основа для создания бомбы нового поколения.
Не зря в прошлом году на Президиуме Академии Наук СССР он настаивал на создании постоянной комиссии по атомному ядру. И да, на это направление бросили новые силы, но достаточно ли их будет, если вон уже студенты начинают понимать, к чему это ведет? Точно, на будущей конференции в Харькове нужно будет обязательно об этом рассказать. Возможно, если темой заинтересуются не только ученые, но и армия с НКВД, то дело получится сдвинуть с мертвой точки. Все-таки в той же Германии или Соединенных Штатах вопросу уделяли гораздо больше внимания.
Неожиданно Иоффе вспомнил, что знает стоящего перед ним студента. Мысли об НКВД, видимо, освежили память. Значит, перед ним сын замглавы Ленинградского отделения. И он, конечно, неплохо себя показал, но вряд ли сам до всего этого додумался. Точно нет! А вот его отец... Очень похоже на попытку навести мосты и заодно пристроить не самого путевого отпрыска. Абрам Федорович не очень любил попытки подменить талант протекцией, но ради дела...
– И чего вы хотите? – осторожно спросил он, когда студент закончил выступление.
Впрочем – поправил сам себя Иоффе – если Антоновы захотят делать бомбу, то тут он будет вынужден им отказать. В некоторых вопросах точно не стоит спешить... Он сам не заметил, как начал себя накручивать, злиться и уже был готов от греха подальше и вовсе закончить этот разговор, но студент снова его удивил.
– Я хочу с вашей помощью собрать прототип электростанции, работающей на атомном принципе. Небольшую, – он показал еще несколько расчетов, на этот раз на бумаге. – На 1 мегаватт нам для поддержания реакции потребуется 43 килограмма оксида урана. И насколько мне известно руда, которую сейчас добывают для Радиевого института в Фергане, как раз его содержит. Немного, где-то всего 0,1-0,5 процента, но сорока тонн, что влезут как раз в один новый железнодорожный вагон, нам хватит с головой.
– Кажется, такие запасы там есть прямо сейчас, но у нас нет свободного транспорта, – задумался Иоффе.
– Вопрос с транспортом я решу в Горсовете, – отмахнулся Антонов-младший, словно это была сущая мелочь. Что ж, связь с НКВД после такого стала очевидной, и Иоффе окончательно успокоился.
Эта контора иногда действовала странно, иногда жестко, но... Если она была на твоей стороне, на нее можно было положиться.
– Мне нужен будет запрос от ЛФТИ на доставку урана, – Антонов дождался кивка Иоффе и продолжил. – Также нужно будет достать чистый графит без примеси бора, который иначе остановит нашу реакцию. Для этого хотел бы заранее зарезервировать вакуумные печи ЛФТИ.
– И что вы хотите сделать? – Иоффе не знал об опасности бора для разделения ядра. Похоже, еще одна из находок НКВД.
– Температура 1200 градусов плюс хлорирование, почти как при создании анодов для сверхмощных радиоламп.
– Будет, это несложно.
– Также напишите записку для завода №211, от них нам потребуется 320 килограммов бериллиевых отражателей, чтобы обложить стенки будущего реактора.
– У «Светланы» они есть?
– Они используют его для рентгеновских трубок, так что за две недели, что к нам едет уран, точно должны справиться и с нашим заказом. Так, дальше, – студент задумался. – Цирконий с Урала, забронировать заказ для изготовления из него трубок на Кировском. Еще для контроля нам понадобятся фотоумножитель ФЭУ-1...
Иоффе мысленно заметил, что на этот раз Антонов ничего не сказал о чистоте металла. Значит, примеси гафния в цирконии будут не так критичны, как бор . Эх, столько всего хотелось спросить, но... Не со студентом же обсуждать технические нюансы.
– ФЭУ-1 есть на складе, – продолжил разговор Иоффе.
– Прекрасно, тогда еще реле от зенитного прожектора, кажется, быстрее сейчас ничего нет. Бор-кадмиевые стержни для аварийного прерывания процесса. И бетон с бор-алюминием для защитной подложки...
Студент замолчал, Иоффе тоже задумался. Появление связанных с бором стержней и бетона, с учетом заявленной выше опасности этого химического элемента для реакции, явно говорило о том, что в проекте заложены и элементы системы безопасности. Это тоже подкупало. Впрочем, что было важнее всего: институт использовал только собственные ресурсы, а во всем остальном можно было положиться на Антонова-старшего... И тому бы поскорее выйти на личный контакт, потому что Иоффе хоть и готов был подождать. Но немного!
Он написал все запросы, что от него попросили и передал их студенту. Эх, если бы в молодом Советском государстве каждый мог все так просто решить, просто попросив то, что ему нужно.
***
Я выдохнул. Поход в гости к «отцу советской физики» оказался на удивление удачным. Если честно, то думал, что ученый просто размажет меня вопросами, откуда взялись те или иные формулы и граничные показатели, но... Он просто заинтересовался и дал свое согласие на старт нового проекта в случае, если я добуду все, что обещал.
Кажется, он в меня до конца не поверил. А вот я не сомневался, что все получится. После недавних чисток бюрократического аппарата Ленинграда при личном участии товарища Жданова некоторые просто боялись лишний раз поднять голову, а я вот, наоборот, считал, что в подобных условиях как раз и можно развернуться.
– Антонов! – на выходе из института меня окликнули два парня в потрепанных синих куртках. Кажется, бывших спецовках. Мгновение и память подсказала, что эти тоже раньше были в списке моих жертв. А это значит что? До них дошли последние новости, и меня снова собрались бить.
– Прошу прощения! Никак не могу позволить себе портить одежду кровью! – я протолкнулся сквозь столпившихся на входе студентов.
Не знаю, откуда взялось это неожиданное веселье, но мне на самом деле хотелось хохотать, пока бежал от двух пыхтящих у меня за спиной парней. Видимо, правы оказались те, кто говорил, что тело определяет сознание. Помолодел, гормоны зашалили, и мысли сразу же понеслись вскачь.
Я добежал до почти отъехавшего от остановки трамвая. Дернул за деревянную ручку, открывая двери – тут они полностью на мускульной тяге, никакой автоматики. Внутри меня встретил суровый взгляд кондуктора, но я засунул руку в карман, нашел пятнадцать копеек и получил свой билет. Вот меня и простили. Трамвай тем временем неспешно тронулся, а за окном остались две недовольные физиономии.
Что интересно: они ведь тоже могли успеть заскочить внутрь, но, кажется, просто не захотели тратить на это деньги. Я обратился к памяти Антонова-младшего, а пятнадцать копеек это много? Как оказалось, не особо. Разнорабочие на Кировском получали по 150 рублей, токари и слесари высоких разрядов до 500, мой отец... Отец Антонова получал и вовсе 2000 рублей. На этом фоне стоимость проезда была почти незаметна. Может быть, дело в том, что это студенты?
Память тут же выдала: моя стипендия – 150 рублей, на четвертом курсе вырастет до 200. А у крепыша Покровского и вовсе сталинские пять сотен. В общем, мелочность моих преследователей показалась в итоге даже обидной. Впрочем, мне не жалко. Я пожал плечами, с трудом удержался от того, чтобы не помахать им на прощание и сосредоточился на виде из окна. Пока трамвай ехал в сторону центра, где в здании Мариинки расположилась моя следующая цель, Горсовет, оставалось просто ждать.
Ну и заодно изучать мир, в котором я оказался. Интересно же.

Смотрю на серый снег.
В будущем видел такое в Мурманске. Белый снег из-за работающих угольных ТЭЦ покрывается серой пылью, и мир вокруг казался будто нарисованным простым карандашом. Сейчас таким был Ленинград. Дым из котельных, пустыри, заброшенные дома и стройки... По мере движения трамвая к центру картина менялась.
Угольная пыль сменилась запахом мазута, улицы стали шире, чище, и на них все чаще мелькали спешащие по своим делам люди. Те, что попроще, носили короткие полушубки и суконные шапки, побогаче – драповые пальто и кепки. У поворота на очередной завод получилось разглядеть простых рабочих в ватниках и рукавицах. Интересно, а они замечают, какие на самом деле разные?
На повороте трамвай загремел особенно громко, а с дуг посыпался целый водопад искр. Получилось даже красиво. Маршрут как раз дошел до центра города. К новой застройке добавились гранитные набережные, массивные здания девятнадцатого века, часть из которых стояла в лесах новых этажей. Ленинград рос так быстро, что обойтись только новой застройкой никак не получалось. Уплотнение и увеличение высотности в старых районах решали хотя бы часть проблем.
Вокруг стало больше машин, вот трамвайные пути пересекла целая колонна ЗИСов, а еще в глаза бросилось, что на улице довольно много военных. Сразу же замелькали тревожные мысли. Да, до нападения Германии на Союз еще два года, но в Европе-то Гитлер начал действовать раньше. Еще и Финская война – неужели, уже была? К счастью, юношеский пыл получилось довольно быстро укротить, мысли успокоились, а после этого в памяти всплыли и нужные даты.
Март прошлого года – аншлюс Австрии, сентябрь – Мюнхенский сговор, после которого Германия без боя получила Судеты. Оккупация Праги и захват Чехословакии будет только в марте этого года. Что еще в Европе? Гражданская война в Испании, которая идет с 36-го, и в апреле этого, увы, закончится победой Франко. А по нашим границам? Хасан был в прошлом году, Халкин-Гол начнется в мае, Финская и вовсе в декабре. Что ж, мир на грани, но к самой большой мясорубке он еще только готовится, а значит у меня есть шанс.
Трамвай с очередным снопом искр начал поворачивать, уходя с Невского куда-то на юг... Хотя сейчас, как подсказала память Антонова, улица называется проспектом 25-го октября. Интересно, когда ее переименуют обратно? Кажется, это случится во время войны. Что ж, мне немного в другую сторону. На ближайшей остановке я выскочил из трамвая, полной грудью вдохнул холодный влажный воздух, налетевший с Невы, а потом поспешил найти еще один до Театральной площади.
Конечно, можно было бы и пешком прогуляться до Мариинского дворца, но день не бесконечный. И мне нужно было успеть довести свой план до конца, пока слухи не расползлись по городу. А так всего двадцать минут, и вот я уже почти на месте. При выходе, правда, чуть не провалился в ледяную лужу, но у Антонова-младшего оказались хорошие сапоги. Ни капли не просочилось. Зато я воспользовался моментом: отмыл обувь, отряхнулся, поправил одежду. В общем, придал себе более презентабельный вид, а потом, несколько раз выдохнув, двинулся на штурм Горсовета.
– К кому? – на входе меня остановила охрана.
Я сначала раздумывал над тем, чтобы назвать фамилию отца, но... Простые охранники – это одни из тех людей, которым никто ничего не докладывает, но они прекрасно и сами справляются со сбором сплетен.
– Из ЛФТИ, от Иоффе по делу Жданова, – я показал недавно подписанную стопку запросов и, не дожидаясь ответа, проскользнул дальше.
– Стой... – сзади раздался неуверенный голос.
– Да, пусть идет... – придержал его напарник. – С людьми и делами Жданова лучше не связываться.
Вот и хорошо, я улыбнулся и, на мгновение задрал голову, осматривая двухъярусную колоннаду. Красиво. А вот функциональное разделение, когда старые большие залы разбивались временными перегородками на отдельные небольшие кабинеты – уже не очень. Еще и проложенные в открытую прямо по стенам и потолку кабели освещения и спецсвязи дополняли диссонанс, но... Было бы глупо бежать от требований времени.
По пути, надо сказать, меня пытались остановить. Не охрана, а просто бдительные сотрудники, но в отличие от нормальной пропускной системы им хватало моей уверенности и волшебной фразы.
– Мне к Петру Сергеевичу!
Теперь я даже не врал. Выдав фразу-пропуск еще четыре раза, я добрался до нужного кабинета, и быстро заглянул внутрь, чтобы убедиться, что председатель Ленгорсовета сидит один.
– Нельзя! – последний рубеж охраны, секретарь, оказался массивной женщиной лет за сорок. Кажется, в парике. Что характерно, она даже не поднялась со своего места, уверенная, что грозного оклика хватит против любого нарушителя.
– Я к Петру Сергеевичу. НКВД, – снова выдал я фразу-ключ, на этот раз сменив акценты. – И проследите, чтобы нам никто не мешал.
Вдох-выдох. Пока за моей спиной утихал тревожный писк, я снова открыл дверь и уверенно зашел внутрь. Последний рывок. Либо сейчас у меня все получится, либо цена за самодеятельность окажется очень большой. Но выигрыш же того стоит?!
***
Петр Сергеевич Попков перешел с заместителя на должность председателя Ленгорсовета всего лишь в начале этого месяца. Быстрая карьера для того, кто всего чуть больше года назад работал секретарем парткома Института инженеров народного хозяйства. Тоже ответственная должность, но уровень-то совсем другой. И теперь именно первые месяцы на новом месте должны были показать, что он достоин, что он точно справится с возложенными на него делами.
А дел хватало. Часто приходилось задерживаться на рабочем месте до самой ночи, чтобы разобраться со всеми бумагами, которых, кажется, становилось только больше. Петру Сергеевичу показалось, что из-за двери донесся какой-то шум. Потом тишина, он было снова вернулся к отчету комиссии по реализации нового Генерального плана. Это ведь и перенос центра города ближе к югу, застройка новых районов и, конечно, подготовка технической документации и первых шахт для прокладки будущего метро.
Петр Сергеевич не раз думал о том, каким оно должно быть. Не просто способ передвижения, а «дворцы для народа», которые еще нужно построить не просто так, а с учетом того же генерального плана... И столько проблем в процессе вылезало. Вот кто бы еще пару лет назад сказал, что городу станет прежде всего не хватать не хлеба, не станков, даже не людей, а электричества.
– Я к вам, – дверь открылась и в кабинет зашел незнакомый молодой человек. Хотя нет... Присмотревшись, Петр Сергеевич узнал Антонова-младшего, сына замначальника городского НКВД. И что привело его сюда?
– Проходите, – очень хотелось сказать, чтобы тот заглянул позже, но некоторые организации и людей лучше не игнорировать. Даже если те засылают кого-то неофициально. Попков еще только осваивался на новом месте, но некоторые нюансы работы уже успел осознать и принять.
– У нас есть предложение, скажем так, от Абрама Федоровича Иоффе, – гость непрозрачно намекнул от кого он на самом деле пришел. – Как нам известно, город испытывает нехватку электрической энергии, и мы хотели бы предложить Ленгорсовету принять участие в проекте, который сможет эту проблему решить.
– Я уже поднимал вопрос, и ресурсов на это нет ни у товарища Жданова, ни даже в Москве.
– Нам и не нужны ничьи чужие ресурсы, – гость пододвинул запросы от директора Физико-Технического. – Что-то доставить, где-то поставить в очередь на предприятиях города, ну и главное, для чего нам потребовалась ваша помощь. Нам нужно место.
– Лабораторий ЛФТИ не хватит? – удивился Попков.
– Я бы хотел попросить разрешения использовать шахту будущей станции «Технологический институт». Насколько нам известно, дальнейшие работы по ней все равно не планируются до следующего года, так что... Городу это ничего не будет стоить.
– Станцию метро? – Попков аж поперхнулся, но быстро взял себя в руки. – Сколько вообще электричества вы сможете выдать и как скоро?
– Хорошо, что вы не спросили «как» – это секретная информация, – гость одобрительно кивнул. – По срокам же: в течение месяца мы запустим прототип, еще через неделю сможем выдать на Кировский около 300 киловатт.
Попков задумался: с одной стороны, это была смешная цифра. Та же ТЭЦ-2, на которой сейчас обновляли оборудование, будет давать, 90 тысяч киловатт. Тысяч! Даже старая ТЭЦ-7 на Васильевском острове, которую сдали почти десять лет назад, дает 60 тысяч. Вот только тут был важный нюанс: постройка ТЭЦ – это от трех до пяти лет работ и миллионы рублей на оборудование даже без учета затраченных человеко-часов. А тут пусть 300 киловатт, но за месяц.
– Заказанного топлива, – гость пододвинул бумаги, – хватит на год работы. Также после того, как мы проверим надежность технологии, можно будет ее модернизировать. За полгода в десять, за год – в сто раз больше энергии. И сразу скажу, потенциал роста практически не имеет ограничений.
– Это... звучит невероятно.
– Вероятность была подтверждена Абрамом Федоровичем, – гость отмел все сомнения. – От города требуется просто взять на себя часть задач, чтобы потом никто не говорил, что некоторые службы действуют в отрыве от других.
Попков понимающе кивнул. До него доходили слухи, что с тех пор, как в конце того года отстранили Ежова, в политике НКВД наметились изменения. И в свете этого привлечение людей на местах – это логичная попытка добавить светлых пятен в репутацию ведомства. Вопрос, стоит ли ему в это вмешиваться? Петр Сергеевич задумался. С одной стороны, лишняя ответственность никому не нужна. С другой, у него есть официальный запрос от ЛФТИ, почему бы просто не удовлетворить его, и все. Возможно, Антонов-старший так все и задумывал, когда решил привлечь к делу своего сына.
Попков еще раз пробежался по принесенным документам. Докладные, резолюции, служебные записки со сметами – все было прописано крупными мазками, где-то с нарушением установленных форм, но для начала и этого было достаточно. Чтобы дело сдвинулось с мертвой точки ему оставалось только отправить запросы на заводы из списка, в Наркомат путей сообщений и, пожалуй, в Ферганский исполком.
– Если вы не против, то я бы попросил вас позвонить, чтобы наши грузы начали готовить уже сегодня. А документы дошлете уже в процессе, – гость тоже все понимал. Сначала дело, бумаги потом – это, конечно, не очень законно, но... так часто работали, когда результат был важен. А НКВД явно не та служба, что любит ждать.
– Мне бы хотелось встретиться с вашим отцом и все обговорить отдельно, – Попков вздохнул и достал записную книжку, чтобы уточнить номер начальника Октябрьской железной дороги. Конечно, Узбекская ССР – это не его зона ответственности, но с Борисом Константиновичем Саламбековым они знакомы, а дальше, внутри наркомата, тому уже самому будет проще договориться... Да, он все верно помнил: сначала буква Ж, потом 2-12.
– Если дело пойдет, то уверен: вы сможете при желании встретиться и поговорить со всеми участниками проекта, – пообещал Антонов-младший.
В этот момент Попкову ответили, и его гость молча попрощался. Хорошо, что не стал стоять над душой, проверяя, как он выполнит свою часть работы. И этот жест доверия был в чем-то приятен. Хотелось верить, что это не студент решил поскорее освободиться, а его отец оценил репутацию Петра Сергеевича.
***
Ленгорсовет – все.
Я вышел на улицу и позволил себе выдохнуть. Повезло, слухи об аресте отца еще не расползлись по городу. Иоффе и Попков явно учитывали его должность и статус, выслушивая мои предложения, и теперь... Мне просто нужно было немного удачи, чтобы дело успело достаточно продвинуться и его нельзя было бы замести обратно под ковер.
– И что, теперь будешь просто ждать? – шиза нашла время, чтобы проснуться.
– А у меня есть варианты? – спросил я. – Меня вообще-то сегодня еще и из служебной квартиры отца выселяют, надо будет перебираться в общежитие.
– Смешно. Парень из общежития выпросил себе сорок тонн урана и станцию метро.
– Тоже думаешь, что еще смогут все замять?
– Вряд ли в Узбекской ССР отправят поезд прямо сегодня, а завтра...
– Что ж, кажется, тогда мне надо зайти еще в одно место, – так и не объяснив ничего шизе, я вернулся в Ленгорсовет и вежливо попросил одолжить мне печатную машинку.
Удивительно, но получаса в кабинете Попкова, после которых тот отменил все встречи на сегодня, оказалось достаточно, чтобы меня запомнили и не решились отказать. Выдали машинку, бумагу, и я, испортив всего два листка, набросал небольшую, но хлесткую статью об энергетическом прорыве и важном сотрудничестве между ЛФТИ и городским советом Ленинграда. Много воды, много похвал, никаких фактов, но... В статье были имена, и теперь – простите, Иоффе, простите, Попков – но отыграть назад у вас никак не выйдет.
Убрав статью в свою кожаную папку-портфель, я снова поймал трамвай и на этот раз отправился в бывшую типографию Березина, где ныне расположились такие газеты как «Ленинградская правда» и «Смена». Спасибо памяти Антонова-младшего, которая помогала ориентировать в таком знакомом и одновременно непривычном городе.
На входе стояли и курили человек двадцать, среди которых легко можно было заметить разделение на молодых и старых. Это и неудивительно: если «Правда» была довольно степенной газетой, то «Смена» как печатный орган комсомола, наоборот, выделялась дерзостью и некоторой вольностью своих молодых авторов. Что, собственно, мне и было нужно.
Пройдя вглубь здания, я нашел вывеску «Смены», где за отдельной дверью находился длинный коридор и множество дверей. Здесь тоже было людно. Мужчины в полувоенных френчах и пиджаках, женщины в строгих платьях и жакетах – все тоже курили и, словно дополняя образ, к запаху сигарет примешивались характерные ароматы бумаги и типографской краски.
Здесь я уже обошелся без лишних интриг. Представился, напомнил, кто мой отец, и передал статью, чтобы ее поместили в завтрашний же номер. Меня попытались уверить, что верстка уже закончена, но как сын замначальника НКВД я даже отвечал не стал. Просто поднял бровь, и все возражения закончились сами собой. На этот раз сволочной характер сыграл мне на руку: все вышло очень естественно.
Вот теперь я точно сделал все, чтобы мое появление в этом времени оказалось не напрасным. Всего полдня прошло, а сколько успел. И всего-то не тратил время на моральные терзания и глупые попытки спрятаться от тех, кто даже и не думал меня искать. По дороге на улицу меня встречали уже не очень приятными взглядами: кажется, комсомольцам успели ткнуть пальцем в человека, из-за которого части из них придется сегодня задержаться.
Морду кирпичом и вперед. Остановить и заговорить никто не решился. Также с мордой кирпичом я зашел в уже бывшую квартиру Антоновых. Вообще, главную дверь уже опечатали, но черный вход, через который заходила нанятая отцом домработница Арина, никто не тронул. Я без спешки взял походный рюкзак и начал собирать вещи, которые смогут пригодиться мне в новой жизни.
Первым делом – трусы и носки. Кто-то скажет, нашел, о чем беспокоиться. А я вот думаю, что в этом времени будет очень непросто найти такое же нежное и, главное, идеально белое исподнее. Как говорится, в человеке все должно быть прекрасно: и одежда, и под одеждой. Теперь немного посуды. Кастрюля, железная кружка, ложка и главный лот – почти новая электроплитка. Память Антонова подсказала, что в общежитии они под запретом, но редкие обладатели все равно гордятся и пользуются.
Дальше – томик собрания сочинений Ленина, причем один из первых, еще 1920 года. И нет, я – нормальный, он – не тяжелый, а образ политически грамотного человека мне пригодится. Другие интересные книги тут, конечно, тоже были, и я бы много чего хотел прихватить себе в коллекцию, но... Когда нет собственного двора, об этом как-то рано думать. А чего-то действительно полезного по моей теме в 1939-м еще просто не написали. Как в анекдоте про нас, ядерщиков ...
Я на мгновение отвлекся и вернулся к одежде. Один костюм парадный – есть, один костюм попроще, чтобы не привлекать внимание соседей и санитаров – есть. Сапоги оставлю свои, но для работы под землей надо обязательно захватить валенки. И калоши. Что еще? Мыльно-рыльные принадлежности, одеколон. Я задумался, потом залез в ящик, которым раньше пользовалась мама Антонова и быстро собрал набор из иголок и ниток под цвета моей одежды. Там же нашел коробку с таблетками – хорошо, тоже пригодится.
Со стороны входной двери донеслось шуршание, словно кто-то неизвестный ходил рядом или даже прижался к ней ухом, чтобы проверить, есть ли кто-то внутри. Надо было торопиться. Так, что мне еще нужно? Несколько пустых тетрадок, палка вареной колбасы из холодильника, предписание на заселение в общежитие. Сегодня утром Антонов устроил скандал и не стал его забирать, я же спокойно просмотрел, запомнил адрес и сложил документ во внутренний карман.
Вроде все. Неожиданно мелькнуло воспоминание, что какие-то важные документы могут быть в отцовском столе. Подошел, открыл ящики – пусто. Похоже, что-то отсюда уже успели вынести. Я уже почти отошел, когда рука инстинктивно легла под столешницу и подвинула еле заметный деревянный стопор. Интересно. Доверился инстинктам и дальше: руки сами закрыли правый верхний ящик, и тот, уйдя назад, выдвинул вперед тонкий пенал с записной книжкой.
Брать, не брать? Первой мыслью было, что мне совершенно не нужны лишние неприятности. Второй... Шум за дверью стал громче, и я решился. Записная книжка отправилась во внутренний карман, отобранные вещи в рюкзак, и я поспешил выйти через тот же задний ход, не привлекая лишнего внимания. А что именно я прихватил, можно будет и потом почитать.
Растерев щеки, которые быстро задубели на февральском морозе, я поспешил дойти до трамвайной остановки. Еще одна поездка: я на них сегодня уже около рубля потратил. И вот я вышел на Лесном проспекте. Здесь в районе было около десятка домов, где жили студенты и преподаватели из ЛФТИ и Технологического. Кто-то размещался в общежитии, кто-то в ведомственных квартирах, а кто-то получал и просто часть комнаты в коммуналке. Такое тоже было нормой, и на этом фоне бывшая квартира Антонова смотрелась по-настоящему вызывающе.
– А где Шмелев? – мимо прошла парочка студентов с моего курса. К счастью, меня в темноте не разглядели, и хорошо. Снова разбираться с бывшими жертвами Антонова-младшего мне совсем не хотелось.
– Он сказал, что в лаборатории останется.
– Везет ему. Говорят, у них в Радиевом раскладушки нормальные. Я бы тоже не отказался хотя бы ночь не слушать храп Гоглидзе.
– А я бы послушал. У него же сестра красивая.
– Так она же не с ним, а с родителями живет.
– И все равно. Он мог бы с ней познакомить, я бы не отказался.
Разговоры об Ирке, за которой охотился и Антонов-младший, всколыхнули и его воспоминания. Я на мгновение потерял контроль и чуть не врезался в вышедшего с мусорным ведром мужчину.
– Осторожно, молодой человек, – тот недовольно покачал головой.
А я... Судорожно сглотнул. Вот сегодня, когда встретил Иоффе был слишком сосредоточен на цели, чтобы осознать масштаб личности. А сейчас – столкнулся с Курчатовым, и в животе что-то скрутило. И ведь что удивительно... Если у меня все выгорит, и я получу свой проект, то на начальном этапе мы станем конкурентами. Но только вначале, потом-то без обогащения урана и наработок по его циклотрону мне никуда, но все равно. Волнительно.
– А я вас узнал Виктор Игоревич, – неожиданно на лице Курчатова мелькнула грустная улыбка. – Напоминаю, вы уже два раза не приходили ко мне на экзамен. Если вы рассчитываете хотя бы на удовлетворительно по физике диэлектриков, то завтра последний шанс.
Единственное на что мне хватило сил после такого – это кивнуть. Атомный реактор – хренактор. У меня завтра экзамен у Курчатова – вот это вещь.
– Обязательно буду, – пообещал я, и под странным взглядом Игоря Васильевича поспешил дальше. Еще недавно думал только о том, как бы подремать, а тут... Словно второе дыхание открылось.